pavel_shipilin (pavel_shipilin) wrote,
pavel_shipilin
pavel_shipilin

Звонок самоубийцы

Личка Фейсбука вдруг ожила: пришла ссылка от Игоря Воеводина. Давно не виделись – не слышались. Когда-то работали в одном отделе в «Московской правде», но потом пути разошлись — Игорь со Львом Новоженовым (с которым я тоже когда-то работал в одной редакции, двумя этажами ниже) ушел на телевидение делать «Времечко». А потом и «Времечко» закрыли.



Игорь, несмотря на свой внушительный вид, натура тонкая и весьма эмпатичная. Многое принимает близко к сердцу, и меня всегда удивляло, как он все это выдерживает, оставаясь при этом добродушным балагуром. Рассказ Игоря — об одном звонке в эфир радиостанции «Русская служба новостей», где он тоже какое-то время работал.


Текст, который отказалась печатать газета «Известия». Заметьте, слово «газета» я в первой фразе не закавычил.

ПОСВЕРКИВАЯ ЦИРКУЛЕМ ЖЕЛЕЗНЫМ

Душный, выматывающий московский день сменился вечером, но прохлады не было. И вот уже ночь растворила черные чернила в пыльном воздухе, и притих город, глуше стали шумы, и чуть легче стало дышать.

— Тема на сегодня — одиночество, — сказал я в микрофон, — звоните в эфир все, чьи сердца тронула холодным металлическим пальцем эта штука. Звоните, я знаю, что такое эта тоска в квартире, где пыль по углам, и телефонный шнур — как удавка. Звоните. И знайте, когда мне подкатит под горло так, что и не вздохнуть, я держусь, я спасаюсь, я хватаюсь вот за эти слова: Ты не один. Ибо никто не один. Потому что настоящего одиночества вынести, вытерпеть, перемочь попросту нельзя.

Я поставил «Perfect Strangers» Deep Purple и перевел дух. Эфирный компьютер высветил номера дозвонившихся. Так...Эфирный маньяк Кулебякин — свободен. Мужик, вечно интересующийся процентом евреев на радио и ТВ — свободен. Так, незнакомый номер.

— Алло,— сказал я,— Говорите, вы в эфире...

И в следующую секунду меня прошиб холодный пот. Я всегда знал, что когда-нибудь это случится, я знал это и боялся.

Мне позвонил самоубийца.

Я понял это по первым словам, по паузам между слогами. По голосу, в котором, под нарочитым безразличием, звенела тоска. Но я знал — раз звонит, есть надежда удержать.

Господи! Твоя воля!

— Здравствуйте, — сказал он. — Я одинок. Но меня посещают иногда...

Он помедлил.

Я ждал.

— Тени, — сказал он.— Тени казненных мною. Я — исполнитель. Исполнитель казней. Я не киллер. Я работал в... Ну, пусть будет УФСИН, или МВД.

Я ждал.

Замерла и боялась вздохнуть звукорежиссер Елена, первая красавица тогдашнего РСН.

— Не тени, — с трудом выговорил он.— Мысли...Галлюцинациями я не страдаю.

Следующий час, с перерывами на новости, я держал его.

О чем мы говорили?

Почти не помню.

Помню, он рассказывал, что ни о чем не жалеет. Что все, кого он освободил от этой жизни, были убийцами. Детоубийцами. Нелюдью.

Что он читал дела перед... Перед исполнением.

Чтобы быть уверенным, чтобы не дрогнула рука.

— Сколько? — Спросил я.

Он помедлил.

Но сказал почти спокойно:

— Сорок один.

Какая боль давила мне сердце, щупала его, мяла его стальными пальцами!

— Вы не уходите, не кладите трубку, — просил я. — Новости идут всего несколько минут...

И, пока в студии быстро-быстро тарабанил последние известия новостник, старавшийся не смотреть на меня, я сосал, жевал и глотал валидол.

— Водки? — Спросила Елена. — Водки налить?

Что за редакция, где нет в заначке бутылки? При такой-то работе...

— Нет. Не смогу. Не удержу его...

Город сжался, как от удара. Те тысяч пятьдесят-сто людей, что слушали нас, замерли у приемников — я отчетливо это видел. Я это чувствовал, знал.

Но по проволоке шел я.

А он — висел. Почти висел. Потому что веревка у него была заготовлена.

Или ствол?

Я не помню, как остался жив.

Я точно знаю, что в ту ночь остался жить этот человек — он подобрел, отмяк, в конце даже чуть пошутил.

Он ни словом не сказал, что готов уйти сегодня во мрак, за весь час эфира.

Но мы оба знали, о чем идет речь.

Я век не забуду этого стона-хрипа:

— Я больше не могу!!!

Я рисковал — когда почувствовал, что его отпускает, ставил песни — один раз точно. Что именно? Любэ. «Напишите, сестра, напишите...»

Ленка ревела, зажимая рот обеими руками.

А я все вел его и вел, и Бога молил — помоги! Мне не сдюжить...

Неважно, о чем мы говорили, меня никто не учил, как держать людей на краю. Но мы с ним понимали друг друга. Может, я и рассказал ему, как был близок однажды к краю — по своей воле, а не по работе — не в Цхинвали, не под Владикавказом, мало ли где...

Как я стоял, дослав патрон, и ждал.

И в кромешной этой тьме, где-то в самом углу, тлел, чуть горел огонек — свеча на ветру, в лютой ночи...

И я не донес ствол до виска.

А через пару недель жизнь изменилась, и то искушение осталось, как шрам, как кровоточащий след.

Где?

На душе.

Снова новости.

Валидол.

Литр воды.

Пошел второй час эфира.

Он не уходил — в любом смысле.

И я уже знал, чувствовал, верил — смогли, вытащили.

Кто?

Тот, кого я молил, и я.

И сам он, конечно...

Потому что настоящее одиночество — это искушение Богооставленностью. Это именно, чего не вынес Иисус на кресте. Под силу ли это человеку?

Он ушел, я знал — не в темноту.

Я поставил музыку — что-то подлиннее.

Не душераздирающее, жалея тех, кто сидел в эту страшную ночь у приемников.

«Wish you were here» Pink Floyd, вот что.

Честное слово, о двусмысленности названия я тогда и не подумал — просто не было сил, а эта композиция — как первая любовь, трагичная и светлая, в которой есть и счастье, и предательство, и покаяние.

Потом были другие звонки. Мы говорили с людьми о том, что одиночество — чума двадцать первого века, что на Западе стираются в пыль города и души, а на Востоке этого нет, как нет детдомов и домов престарелых, что если нет родственников, возьмут к себе соседи...

Что Россия — посередине, и два ее орла смотрят в разные стороны, а демоны сомнений клюют нам печень, увеличенную алкоголем...

И — что никто, никто, никто не один, пока жива надежда.

И что жить — это если не верить, не любить, то хотя бы надеяться.

И все придет.

И никогда не запоздает.

Если научишься ждать.

И я помню последний звонок.

Позвонила женщина.

— Знаете, а я совсем не одинока. Ну, вернее, одинока, но не совсем... У меня ведь есть голуби... Кто же их будет кормить?
____________________

Я знаю, почему «Известия» не взяли этот текст — не их формат, зря Игорь ругается. Нет новости, нет политики. Но где-то такие пронзительные материалы размещаться, как мне кажется, все же должны. Может быть, в книге?

Пообщаться с Игорем Воеводиным вы можете в его Фейсбуке.


Tags: друзья
Subscribe

Recent Posts from This Journal

  • Мем о независимом правосудии в США

    «Российский след» привел к американской элите. Американская элита напряглась Лилия Шевцова, возможно, наш самый образованный и…

  • Да здравствует российский суд

    Петр Павленский разочарован во французской фемиде Акционист в московском суде в июне прошлого года. Сфотографировать его во французском…

  • Идеальные выборы

    Что важнее, интеллигентность или патриотизм? Дмитрий Муратов объяснил, что решение об уходе с поста главного редактора «Новой…

  • Генералы угольных карьеров

    В Кемеровской области мало что изменилось со времен «святых девяностых» Угольному магнату, постоянному участнику российского…

  • Я и Путин

    Экс-директор ЦРУ полагает, что глава США боится российского президента Фото Jorge Silva (AgenceFrance-Presse). Не успели…

  • За Собчак!

    Слова кандидата в президенты РФ о поддержке антироссийских санкций США относятся только к олигархату, заявила официальный представитель…

promo centercigr 16:11, thursday 7
Buy for 210 tokens
Как бы не складывалась политическая обстановка на Донбассе, обычные бойцы продолжают защищать Новороссию. Наш центр CIGR, совместно с МОО Вече продолжает оказывать помощь раненым в результате боевых действий на Донбассе. Сейчас Ваша помощь требуется Сергею Терехову, позывной "Малой",…
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your IP address will be recorded 

  • 58 comments
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →
Previous
← Ctrl ← Alt
Next
Ctrl → Alt →